Библиотека PublikHouse, книги формата fb2
Здравствуй, Гость Регистрация
Спойлер:пример
Отрывок из главы 1 Однажды после занятий примерно в середине четвертого курса Арчер Слоун остановил его и попросил заглянуть к нему в кабинет. Дело было зимой, и над кампусом, как часто бывает на Среднем Западе, плыл промозглый стелющийся туман. Даже сейчас, поздним утром, на тонких ветвях кизила блестел иней, и черные стебли ползучих растений, поднимавшиеся вдоль огромных колонн перед Джесси-Холлом, были сплошь в радужных кристаллах, вспыхивавших на фоне серости. Пальто у Стоунера было такое дряхлое и поношенное, что он, собираясь к Слоуну, решил его не надевать, несмотря на мороз. Он дрожал, торопливо идя по дорожке и поднимаясь по широкой каменной лестнице к дверям Джесси-Холла. После наружного холода ему показалось внутри очень жарко. Серый уличный свет, проходя через окна и стеклянные двери по обе стороны вестибюля, падал на желтые плитки пола, делая их ярче всего вокруг; в полумгле тускло поблескивали большие дубовые колонны и обшитые панелями стены. По вестибюлю разносилось шарканье обуви, людские голоса приглушались его обширностью; неясно видимые фигуры перемещались медленно, сближались и расходились; в душном воздухе чувствовался запах олифы от стен и сырой запах шерстяной верхней одежды. Стоунер поднялся по гладкой мраморной лестнице на второй этаж, где находился кабинет Арчера Слоуна. Он постучал в закрытую дверь, услышал голос и вошел. Кабинет был длинный и узкий, свет в него поступал через единственное окно в дальней стене. Полки, тесно заставленные книгами, доходили до высокого потолка. У окна был втиснут письменный стол, и за ним вполоборота, являя взору темный силуэт на фоне окна, сидел Арчер Слоун. — Добрый день, мистер Стоунер, — сухо проговорил Слоун, привстав и показывая на обтянутый кожей стул перед ним. Стоунер сел. — Я проглядел ваши учебные результаты. — Сделав паузу, Слоун приподнял со стола папку и посмотрел на нее с отрешенной иронией. — Надеюсь, вы не будете мне пенять на мою любознательность. Стоунер облизнул пересохшие губы и поерзал на стуле. Постарался сделать свои большие ладони как можно менее заметными. — Нет, сэр, — сказал он хрипло. Слоун кивнул: — Хорошо. Я замечаю, что вначале вы специализировались по сельскому хозяйству, а на втором курсе переключились на литературу. Это так? — Да, сэр, — подтвердил Стоунер. Слоун откинулся на стуле и перевел взгляд на высокий светлый прямоугольник узкого окна. Он постучал пальцами о пальцы и опять повернулся к молодому человеку, сидевшему перед ним в напряженной позе. — Формальная цель нашей сегодняшней встречи — сообщить вам, что вы должны подать официальное заявление о замене одной учебной программы на другую. Зайдите к секретарю, это дело пяти минут. Зайдете? — Да, сэр. — Но возможно, вы догадались, что настоящая причина моего приглашения иная. Вы не против, если я немного поинтересуюсь вашими планами на будущее? — Нет, сэр, — сказал Стоунер. Он смотрел на свои руки, на крепко сплетенные пальцы. Слоун дотронулся до папки, которая лежала на столе. — Когда вы поступили в университет, вы были несколько старше, чем большинство первокурсников. Двадцать лет без малого, если я не ошибаюсь. — Да, сэр, — подтвердил Стоунер. — И в то время вы намеревались пройти программу, предлагаемую сельскохозяйственным колледжем? — Да, сэр. Слоун откинулся на спинку стула и уставил взор в высокий тусклый потолок. Потом внезапно спросил: — А какие у вас планы сейчас? Стоунер молчал. Он не строил планов, не хотел строить. Наконец произнес с ноткой недовольства в голосе: — Не знаю. Я мало об этом думал. — Вы хотите поскорей дожить до того дня, когда покинете эти монастырские стены и выйдете в так называемый широкий мир? Стоунер усмехнулся, несмотря на замешательство. — Нет, сэр. Слоун похлопал папкой по столу. — Из этих бумаг явствует, что вы родились в сельской местности. Ваши родители — фермеры? Стоунер кивнул. — И вы, когда получите диплом бакалавра, намереваетесь вернуться к ним на ферму? — Нет, сэр, — сказал Стоунер, удивив самого себя категоричностью тона. Он был поражен решением, которое только что внезапно принял. Слоун кивнул. — Вполне естественно, что серьезный студент, изучающий литературу, может счесть свои навыки не вполне подходящими для аграрных трудов. — Я туда не вернусь, — проговорил Стоунер, точно не слышал собеседника. — Не знаю точно, что буду делать. — Посмотрел на свои руки и сказал, обращаясь к ним: — Я не совсем еще осознал, что так скоро кончаю, что в конце года выйду из университета. — Но абсолютной необходимости, чтобы вы покинули университет, конечно же нет. У вас, как я понимаю, нет независимых средств к существованию? Стоунер покачал головой. — Ваши учебные дела обстоят просто превосходно. За исключением… — Слоун поднял брови и улыбнулся. — За исключением обзорного курса английской литературы на втором году обучения, у вас “отлично” по всем предметам, связанным с английским, и не ниже чем “хорошо” по всем остальным. Если бы вы, получив диплом бакалавра, смогли содержать себя еще примерно год, вы, я уверен, сделали бы все необходимое, чтобы стать магистром гуманитарных наук, после чего, по всей вероятности, смогли бы зарабатывать преподаванием и готовиться к защите докторской диссертации. Если, конечно, такой путь вас прельщает. Стоунер подался назад. — Что вы имеете в виду? — спросил он и услышал в собственном голосе нечто похожее на страх. Слоун наклонился к нему так, что их лица сблизились; Стоунер увидел, что морщины на его длинном худом лице немного разгладились, а в голосе пожилого человека, когда он заговорил, вместо сухой насмешливости послышалась ласковая, незащищенная искренность. — Разве вы не понимаете сами, мистер Стоунер? — спросил Слоун. — Еще не разобрались в себе? Ведь вам прямой путь в преподаватели. Внезапно Слоун точно отъехал куда-то, и стены его кабинета тоже отдалились. Стоунеру показалось, что он висит в пустоте, и он услышал свой вопрос: — Вы уверены? — Уверен, — мягко сказал Слоун. — Откуда это видно? Как вы можете быть уверены? — Это любовь, мистер Стоунер, — лучезарно сообщил ему Слоун. — Я вижу любовь. Вот как просто все объясняется. Да, все объяснялось просто. Краем сознания он отметил, что кивнул Слоуну и сказал что-то малосущественное. Потом он вышел из кабинета. Его губы подрагивали, кончики пальцев онемели; он шел как во сне, но при этом чутко воспринимал окружающее. Случайно коснулся полированной деревянной стены в коридоре и мельком отметил, что успел почувствовать тепло дерева и его возраст; медленно спускаясь по лестнице, он с интересом смотрел вниз, на холодный гладкий мрамор с прожилками, на котором, чудилось ему, ногам было чуть-чуть скользко. В вестибюле голоса студентов звучали поверх общего приглушенного гула отчетливо и отдельно, их лица подплывали близко, они были чужими и вместе с тем знакомыми. Он вышел из Джесси-Холла все тем же поздним утром, но серость, казалось, больше не давила на кампус; она побуждала глаза смотреть вдаль и ввысь, в небо, словно заключавшее в себе новые возможности, для которых он не мог подобрать слов. В первые дни июня 1914 года Уильям Стоунер, наряду с другими шестьюдесятью молодыми людьми и несколькими молодыми женщинами, получил диплом бакалавра гуманитарных наук в университете штата Миссури. Чтобы присутствовать на церемонии, его родители в одолженной соседями двухместной коляске, которую везла их старая мышастая кобыла, отправились в путь накануне вечером и, проделав сорок с лишним миль, подъехали к дому Футов вскоре после рассвета, оцепеневшие от бессонной ночи. Стоунер спустился во двор встретить их. Они стояли бок о бок, озаренные бодрящим утренним светом, и ждали, когда он подойдет. Стоунер и его отец подали друг другу руки и коротко тряхнули один раз, не глядя друг на друга. — Ну, здравствуй, — сказал отец. Мать кивнула: — Вот приехали поглядеть, как тебя выпускают. Несколько секунд сын молчал. Потом сказал: — Зайдите в дом, позавтракайте. В кухне они были одни: после того, как Стоунер поселился у Футов, хозяева завели привычку спать допоздна. Но ни за завтраком, ни когда родители покончили с едой, он не мог заставить себя сказать им, что его планы изменились, что он не собирается возвращаться к ним на ферму. Пару раз открывал было рот, но осекался, глядя на обветренные смуглые лица, которые новая одежда делала какими-то беззащитными, и помня о долгом пути, что мать и отец проделали ночью, и о годах, что они прожили одни, ожидая его возвращения. Он напряженно сидел с ними, пока они не допили кофе и в кухню не пришли проснувшиеся Футы. Тогда он сказал родителям, что ему надо в университет заранее и что увидеться можно будет позже, на выпускном акте. Он бродил по кампусу, нося с собой черную мантию и шапочку, взятые напрокат; носить было тяжело и неудобно, но оставить было негде. Он думал, чтó скажет родителям, и, впервые осознав всю бесповоротность своего решения, чуть ли не пожалел о нем. Он сомневался, что справится с задачей, которую так безрассудно себе поставил, и ощущал притяжение мира, с которым собирался распрощаться. Он горевал о своей утрате и об утрате, которую будут переживать родители, но, даже горюя, чувствовал, что отдаляется от них. Это ощущение утраты он пронес через выпускную церемонию; когда выкликнули его имя и он, пройдя по возвышению, взял свиток из рук человека, у которого большая часть лица была скрыта за мягкой седой бородой, ему показалось, что это происходит не с ним, а с кем-то другим, и полученный пергаментный свиток не имел для него никакого смысла. На уме у него были только мать и отец, смущенно и скованно сидящие в зале среди многолюдья. После церемонии он вернулся с ними к Футам, у которых они должны были переночевать, чтобы с рассветом отправиться домой. Был поздний вечер, они сидели у Футов в общей комнате. Джим и Серина побыли с гостями сколько-то времени. Джим и мать Стоунера подолгу молчали, изредка вспоминали какого-нибудь общего родственника. Отец сидел на стуле расставив ноги, он чуть наклонился вперед и обхватил широкими ладонями коленные чашечки. Наконец Футы переглянулись, зевнули и сказали, что время позднее. Они отправились в спальню, и сын остался наедине с родителями. Опять стало тихо. Родители смотрели прямо перед собой, в ту же сторону, куда ложились тени от их тел, и лишь время от времени поглядывали на сына, как будто не хотели тревожить его в новом качестве. Спустя минуту-другую Уильям Стоунер подался вперед и заговорил громче и с большим нажимом, чем намеревался. — Мне надо было раньше дать вам знать. Прошлым летом или хотя бы сегодня утром. Освещенные лампой, неподвижные лица матери и отца ничего не выражали. — Я вот что хочу сказать: я не вернусь с вами на ферму. Родители не пошевелились. Отец проговорил: — Тебе дела тут надо доделать, так мы утром уедем, а ты приезжай, когда сможешь. Стоунер потер лицо ладонью. — Нет, ты меня не понял. Я хотел вам сказать, что не вернусь на ферму совсем. Отец крепче сжал свои колени и откинулся назад. — Ты в какую-то историю здесь попал? — спросил он. Стоунер улыбнулся: — Да нет, что ты. Я собираюсь еще год здесь учиться, а может быть, два или три. Отец непонимающе покачал головой. — Ты же все получил сегодня. А мне тогда консультант говорил, в сельскохозяйственном учатся четыре года. Стоунер попытался объяснить отцу, какие у него планы, попытался пробудить в нем его собственное представление о цели, о жизненном предназначении. Говоря, он слушал свои слова так, будто они шли из уст другого человека, и смотрел на лицо отца, которое под воздействием этих слов походило на камень под ударами кулака. Кончив, он сидел, стиснув ладони между колен и склонив голову. Он слушал тишину, стоявшую в комнате. Наконец отец пошевелился на стуле. Стоунер поднял глаза. Лица родителей были обращены к нему; он готов был закричать, взмолиться. — Не знаю, — сказал отец. Голос был хриплый, усталый. — Я и думать не думал, что так повернется. Посылал тебя сюда, хотел для тебя как лучше. Мы с твоей матерью всегда думали, как сделать, чтоб тебе лучше было. — Я это знаю, — сказал Стоунер. Он не мог больше на них смотреть. — Вы справитесь без меня? Я приеду попозже этим летом, помогу. Я… — Если ты решил, что тебе надо дальше тут учить твои науки, оставайся и учи. Мы с мамой управимся. Мать сидела к нему лицом, но не видела его. Ее глаза были зажмурены; она тяжело дышала, лицо перекосило точно от боли, стиснутые кулаки были прижаты к щекам. С изумлением Стоунер понял, что она плачет, плачет горько и беззвучно, испытывая неловкость и стыд человека, редко позволяющего себе раскисать. Он смотрел на нее несколько секунд, потом с усилием встал со стула и вышел из комнаты. Поднялся по узкой лесенке в свою каморку и долго лежал на кровати с открытыми глазами, глядя в темный потолок.
вверх